Снова в тылу врага

Как было условлено, в ночь с 13 на 14 июля мы должны принять самолет, который доставит Стефанчикова и рацию. Готовясь к встрече, не теряем время даром. Тщательно разведали район Ставрово — Соломатино — Глебовка, выбрали посадочную площадку, оборудовали ее. Затем натаскали сюда сухих сучьев.

Однако к вечеру погода испортилась. Небо заволокло тучами. Духота усилилась.

— Будет гроза, — проговорил Комков.

И гроза разразилась. Огненными змеями разрезали черное небо молнии. Оглушительные раскаты грома слились в один протяжный треск. Дождь лил как из ведра. Вряд ли в такую погоду прилетит самолет. И от этого досадно становилось па душе.

— Сергей, — окликнул меня Комков.

Я повернулся в его сторону в то время, когда вспыхнула молния. Ослепленный голубовато-дрожащим светом Комков улыбнулся.

— Ты знаешь, Сергей, — продолжал он, — как я боялся грозы до войны. Чуть громыхнет, и сразу душа холодеет. А сейчас... Ну, хоть бы капельку страха. Почему, а?

Неистовствовала гроза. Гудело, трещало, грохотало небо, как будто оно было металлическим, и по нему непрерывно стучали многопудовыми кувалдами, змеились молнии. А мы, двое партизан, заброшенных во вражеский тыл, мокли под дождем в дремучем лесу, проклиная войну, немцев, ее начавших, и все на свете. Наконец замолчали, думая каждый о своем.

Но вот снова по небу полоснула молния, на какое-то мгновение осветила моего товарища. Я увидел пытливый взгляд сосредоточенных сероватых глаз, изрезанное неглубокими морщинами лицо, коротко остриженную голову. «Он стрижется потому, что рыжий», — вспомнил я.

В отряде над ним подтрунивали. Даже кличку дали Золотой, потому что у него огненно-рыжие волосы. Он сбрил волосы.

— Не люблю, когда зубы скалят попусту, — признался он. — Не молодой я. В девятнадцатом веке родился. А сейчас двадцатый. Значит, два века живу.

Подпасок, потом батрак, он только при Советской власти почувствовал себя человеком. И когда над страной нависла смертельная угроза, он, не раздумывая, взялся за оружие, чтобы отстоять свою власть.

— А что такое смелость, Сергей? — вдруг спросил Федор Ефимович. И, не ожидая ответа, продолжал: — Немец наглец, по трус. Я думаю, смелым по-настоящему может быть только тот, кто в любую минуту готов отдать народу, людям все, даже жизнь. Ты можешь быть смелым. Я даже уверен, что ты смелый, потому что ты сознательно подвергаешь себя опасности.

Мне вспомнились слова летчика: «Прыгать боишься, трус несчастный!». Неужели он мог заподозрить меня в трусости? И, чтобы отвлечься от неприятных мыслей, проговорил:

— Не будет сегодня самолета. Давай поспим...

— Можно, — согласился Комков.

Самолет прилетел на следующий день. В половине двенадцатого мы услышали приближающийся рокот мотора и зажгли костры. Через пять минут «кукурузник» уже стоял на нашем аэродроме. Мы подбежали к нему.

— Кто идет?

— Соловей и Золотой.

Из кабины выпрыгнул капитан Верхомий и подбежал ко мне.

— Добрый вечер, Соловушка ридный, — тепло приветствовал он меня. — Жив, значит?

— Мне умирать не к спеху, — сухо ответил я, давая почувствовать этим, что не забыл его злых слов.

— Чувствую, что напрасно тебя обидел, — сказал он. — Пробачь мэне, друже.

Украинец по национальности, Верхомий часто вставлял в свою речь слова родного языка. Чувствуя, что он искренне раскаивается в нанесенной обиде, я ответил:

— Ладно. Чего там.

— Нет, ты скажи, Соловушка, что зробылось. — А когда я рассказал, с сердцем воскликнул: — Вот дурень! Да тебе ж совсем могло сорвать голову стропой.

Не знал. Ну, что ж. Все хорошо, что хорошо кончается.

Значит, друзья?

— Друзья!

Верхомий крепко стиснул мне руку и проговорил:

Договорились. А теперь за дело. Вот тебе письмо. А вот пассажиры.

— Владимир Болотов, — представился парень лет двадцати.

— Шура, — назвала себя девушка.

Обоих я видел в хозяйстве Чернышова и поздоровался, как со знакомыми.

— Ждал Стефанчикова? — спросил Верхомий. — Задержали. Ребят надо было в первую очередь перебросить. С ними и договоришься потом. А сейчас давайте ваши парашюты. Они нужны нам.

В первом часу ночи Верхомий улетел на «Большую землю», а мы отправились на базу. Она находилась неподалеку от посадочной площадки, за которой мы вели неослабное наблюдение.

Владимир Болотов рассказал, что он и Шура получили особое задание, к выполнению которого приступят с прибытием остальных товарищей.

С 16 по 22 июля самолеты регулярно совершали рейсы. Они доставили разведчиков и Стефанчикова. Систематические полеты не могли долго оставаться незамеченными. Опасаясь быть обнаруженными гитлеровцами, решили временно прекратить прием самолетов, но с «Большой земли» передали радиограмму.

«Готовьте хорошо укрытую от немцев посадочную площадку. 26 июля прилетят шесть У-2 по два рейса. Сигнал приема самолета — буква Г. Командарм Белов».