Самая подробная информация горячие туры в израиль тут.

Здравствуйте, товарищи!

С таким приветствием обратилась к нам пожилая незнакомая женщина, приняв нас за разведчиков Красной Армии. Я никогда не забуду выражения ее лица в ту минуту, когда она произнесла:

— Товарищи!

Лицо, озаренное лучистым светом сероватых глаз, мгновенно изменилось, помолодело. Женщина улыбнулась как-то необычно — нежно и гордо одновременно. Улыбались и ее подруги. И от такой приветливости русских женщин немного рассеялось то неприятное чувство, которое не покидало нас последние дни. Мы поняли: народ с нами, народ за нас. Подлецами становятся отдельные лица. В семье не без урода. Попал такой урод и в нашу партизанскую семью. Им оказался Владимир Мосин, бывший работник Троснянского лесничества.

По всем данным он должен был быть нашим человеком. Некоторые знали его по довоенному времени, но не заметили червоточинки в душе этого человека. Мосин был болезненно тщеславным. Он намеревался обрадовать человечество таким открытием, за которое весь земной шар произносил бы его имя с трепетом и благоговением.

Начавшаяся война испугала его. Он боялся того, что может погибнуть, не успев прославиться.

В отряд Мосин пришел с группой Семкина, но, поняв, что здесь не отсидишься, заявил:

— Я уйду из отряда.

Мы не могли этого допустить, потому что знали, что от трусости до предательства — один шаг. Чтобы предупредить побег, дали указание политрукам групп усилить наблюдение за Мосиным. Уходя на задание, в тот день поручили наблюдать за Мосиным Казакову. Возвращаясь с операции, мы услышали крик. Когда прибежали в лагерь, то увидели лежащего на земле Казакова и Мосина с окровавленным ножом в руке. Презренный трус хотел убежать из лагеря, но был задержан. В завязавшейся борьбе он ранил Казакова.

Партизанский суд приговорил изменника Родины к расстрелу.

О случившемся мы сообщили на «Большую землю». В ответ нам радировали: «Приговор приводите в исполнение. Готовьте посадочную площадку. Самолет вышлем завтра».

Самолет решили принять на поле километрах в десяти от лагеря. В пятом часу вечера вышли из лагеря. Шли не торопясь, так как самолет мог прилететь только с наступлением темноты. У самого поля нас встретил высланный вперед для разведки Захаров.

— Там народ какой-то, — предупредил он.

Непредвиденное обстоятельство усложняло дело. Мы остановились, чтобы обсудить положение. С поля доносился негромкий смех. Чей-то женский голос затянул было песню. Она взметнулась над лесом и тотчас же затихла. Темнело... В нескольких местах вспыхнули костры.

— Все оставайтесь здесь, а Захаров, Талалаев и я пойдем и узнаем, что там за люди, — предложил я.

Мы вышли из кустов и направились к самому большому костру. У костра сидели женщины. Они о чем-то оживленно разговаривали. Мы были уже совсем близко, когда одна из них, оглянувшись, предупредила:

— Тише, полиция.

Ого, если полиция для них неприятна, можно подходить смело.

— Здравствуйте, товарищи!

— Здравствуйте... Добрый вечер, — настороженно ответили несколько человек.

Наступило продолжительное молчание. Его прервала женщина с ласковыми глазами, та, которая приняла нас за полицейских.

— Здравствуйте, товарищи, — последнее слово она произнесла дрогнувшим голосом и заулыбалась. — Если товарищи, то здравствуйте. Но скажите правду, что вы за люди?

Затаив дыхание, все ожидали ответа.

— Разведчики Красной Армии, — из предосторожности соврал я. — Возвращаемся в свою часть.

— Правда?

— Разведчики?

Женщины заговорили наперебой. Задавали вопросы и, не ожидая ответа, рассказывали о своем. Шум поднялся такой, как на плохом отчетно-выборном собрании в колхозе.

— Тише, бабы! — повысила голос сероглазая. Видимо, она была тут за главную. Все умолкли. — Коль вы разведчики, так присаживайтесь к костру, будем картошку есть с огурцами.

— Вот это деловой разговор, — воскликнул Талалаев и с таким удовольствием откусил пол-огурца, что у меня от одного этого потекли слюнки.

Через минуту мы уже обжигались горячей картошкой, наслаждались огурчиками добротного домашнего посола.